Общий смех в зале

Поляки надеялись на помощь союзников и отчаянно сопротивлялись в городах, где немецкие танки не могли действовать. Но разрозненные очаги сопротивления были обречены. 28 сентября капитулировала Варшава, 29 сентября — Модлин. 6 октября немцы заставили сдаться остатки группы «Полесье», прорвавшиеся с востока страны ближе к Варшаве. Блицкриг увенчался успехом. Французы, не говоря уж об англичанах, так и не выступили. И это было настолько странно, что действия союзников Польши получили название «странная война».

3 сентября главнокомандующий французской армией М. Гамелен известил Рыдз-Смиглы, что завтра начнет наступление. Это была дезинформация стратегического значения. Гамелен планировал оказать помощь полякам в 1940 г. и в 1941–1942 гг. перейти в наступление. Прибыв 3 сентября в Лондон с просьбой о поставках оружия, польская военная миссия до 9 сентября ждала встречи с начальником британского генштаба Айронсайдом, который посоветовал союзникам закупить вооружение в нейтральных странах. Тем временем английские ВВС разбрасывали листовки над Германией. Когда британскому министру авиации К. Вуду предложили поджечь с воздуха германский строевой лес, он воскликнул: «Что вы, это невозможно. Это же частная собственность. Вы еще попросите меня бомбить Рур» . Пока лилась кровь славян, «цивилизованные народы» не должны были не только убивать друг друга, но и наносить вреда частной собственности формального противника. Даладье, согласившийся на объявление войны Германии, теперь считал свою страну чуть ли не агрессором и не желал усугублять ее агрессивность: «Геройство наших солдат может быть только подвигом защитника, а не завоевателя…»

Они сделали все ради мира. На Западе. Отсутствие мира на востоке Европы их печалило, но не более. 8 сентября Даладье решил, что не следует оказывать воздушную поддержку Польше.

В сентябре 1939 г. Франция и Великобритания развернули 78 дивизий, в которых находилось 3253 тыс. солдат и 2850 танков. На линии Зигфрида стояло меньше 44 дивизии — миллион солдат без танков. Союзники имели почти двойное превосходство в воздухе.

И вот, наконец, «наступление» началось. 7 сентября французские разведчики храбро пересекли границу западнее Саарбрюккена. Немцы вежливо уступили им пограничную полоску земли. Тогда девять французских дивизий прошли на 8 километров вглубь немецкой территории, и, не встречая противника, остановились перед линией Зигфрида. 10 сентября Гамелен информировал польское руководство: «больше половины наших активных дивизий Северо-Восточного фронта ведут бои. После перехода нами границы немцы противопоставили нам сильное сопротивление. Тем не менее мы продвинулись вперед» . Если битву над Бзурой генерал Кутшеба начал вопреки приказу Рыдз-Смиглы об отступлении к Варшаве, то, получив сообщение о мощном французском наступлении «из первых рук», польский командующий приказал армии «Познань» развивать успех и прорываться к Радому. Это решение, действовавшее до 11 сентября, способствовало окружению армии «Познань», которая не успела вырваться из клещей. Поляки не знали, что немцы не ослабят натиск. Зато это знал Гамелен.

12 сентября высший военный совет союзников решил остановить «наступление». Это был момент разгара битвы над Бзурой. Пока французская пресса писала о грандиозном сражении вокруг Саарбрюккена, французы начали отходить назад во Францию, спасая драгоценную кровь «цивилизованных народов». К 4 октября территория Германии была очищена союзниками. «Битва при Саарбрюккене» завершилась практически без потерь с обеих сторон.

Молотов с иронией комментировал вклад Запада в гибель Польши и, заодно, всю политику «гарантий»: «Польше, как известно, не помогли ни английские, ни французские гарантии. До сих пор, собственно, так и неизвестно, что это были за „гарантии“. (Общий смех в зале)» . Для советских лидеров в «странной войне» не было странности.

Французы и англичане слишком ценили жизни своих соотечественников, чтобы подвергать их опасности, даже если на карту была поставлена свобода, сама судьба европейской культуры. Это касалось не только пацифистской интеллигенции, но и военного руководства. «Франция не может позволить себе роскошь каждые 20–25 лет вновь переживать войну и терять миллионы людей. Это было бы физическим истреблением французского народа» , — утверждал еще до войны генерал М. Вейган, второе лицо в армии. Соответствующим образом Вейган поведет себя и во время войны. Чтобы не истреблять французский народ, можно было бы допустить истребление других народов. Политики с более крепкими нервами думали подобным образом. Черчилль вспоминает о своих ощущениях кануна войны, которые разделяла большая часть как английской, так и французской политической элиты: «Перед французами была укрепленная линия Зигфрида со всей возросшей огневой мощью современного оружия. В глубине души я также испытывал ужас при воспоминаниях о наступлении на Сомме… Мы позволили себе дойти до такого физического и психологического состояния, что ни одно ответственное лицо…. не могло предполагать истинного положения вещей, а именно — что только сорок две наполовину вооруженные и наполовину обученные дивизии охраняли весь длинный фронт от Северного моря до Швейцарии. Во время Мюнхена их было тринадцать» .
Черчилль остро критикует политику умиротворения до начала европейской войны, но во время войны, когда он уже был военно-морским министром, действия союзников кажутся ему вполне оправданными. На этот счет он выдвигает следующие стратегические соображения: «В случае наступления французов с их восточной границы они обнажили бы гораздо более важный для себя Северный фронт. Даже если бы французским армиям и удалось добиться успеха в начале, уже через месяц им стало бы чрезвычайно трудно сохранить свои завоевания на востоке, вследствие чего они оказались бы беззащитными в случае мощного немецкого контрудара на севере.

Таков ответ на вопрос: „Почему союзники оставались пассивными, пока не была уничтожена Польша?“» . Если отвлечься от моральной несостоятельности этих рассуждений, аргументы Черчилля выдают в нем военного деятеля, воспитанного Первой мировой войной. Таковым было все командование союзников. Война виделась им как неторопливое передвижение военных масс, когда подготовка к удару может вестись годами, успехи одного месяца могут сводиться на нет маневрами следующего. Черчиллю не приходит в голову, что прорыв линии Зигфрида в первые недели войны означал бы блицкриг, разрушающий всю оборону Германии. Если бы союзники вошли в Рур, то треть немецкой армии, к тому же лишенная танков, не только не смогла бы организовать контрудар, но была бы разгромлена, а военная экономика Германии — парализована. Перебрасывая войска из Польши, Гитлер в общем-то не спасал положения, потому что новую линию обороны пришлось бы создавать уже у Берлина. Зато поляки получали возможность оправиться от удара. СССР в этих условиях также вел бы себя более осторожно (не случайно Сталин выжидал почти три недели, прежде чем вмешаться в польские дела).

Страх перед «бойней», оставшийся в наследие от Первой мировой войны, устаревшее военное искусство, органически выраставшее из этой войны, надежда, что Германия не выдержит затяжную войну в стиле Первой мировой, презрение к судьбам народов «второго сорта» — фигурам на стратегической доске игры, в которую играют великие державы — вот ответ на вопрос: «Почему союзники оставались пассивными, пока не была уничтожена Польша?»

Германское руководство не знало наверняка, что союзники опять упустят свой шанс. На это надеялись, на этом строили авантюрный план «блицкрига». Но хотелось бы подстраховаться. Хотелось бы дополнить «странную войну» на Западе еще одной «странной войной» — нанесением удара по Польше с востока.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *