Я ведь об этом уже писал

Есть история про небольшой замкнутый коллектив, люди в котором давно рассказали друг другу все известные им анекдоты, потом начали повторяться, и кто-то придумал анекдоты пронумеровать, и стало проще — теперь достаточно назвать номер анекдота, и все дружно смеются, а если анекдот неприличный, то, когда кто-то называет его номер, кто-нибудь делает ему замечание — мол, не надо так, это уже слишком.

Человек, который на протяжении долгого времени занимается политической публицистикой, рано или поздно сталкивается с той же проблемой, что и рассказчики анекдотов в замкнутом коллективе. Очередное сенсационное событие, или ожесточенный спор, или скандал, в последнее время вызывает у меня желание не сесть и написать по его поводу новый текст, а порыться в архиве и извлечь старый — смотрите, мол, я же еще вон когда писал об этом. Когда-нибудь я пронумерую свои колонки и стану комментировать все новости номерами. Пресс-конференция Путина — 25. Раскол в ПАРНАСе — 14. Новый скандал с Кадыровым — 77. Будущее Донбасса — 13. Мне кажется, такая инновационная колумнистика найдет своего читателя. Перефразируя афоризм одного рок-музыканта — новые колонки пишет тот, у кого старые плохие.

Самый обидный для меня читательский упрек или похвала (это не имеет значения) — это когда говорят, что я пишу на все темы подряд, и мне все равно, о чем писать сегодня — хоть о ядерной физике, хоть о технологиях пожаротушения. Это неправда, у меня есть минимальный набор тем, к которым я возвращаюсь постоянно на протяжении нескольких лет, и если это не бросается в глаза, то, значит, мне неплохо удается каждый раз переупаковывать любимые мысли в новые слова.

Когда-то давно, лет пять назад, мы поспорили с Константином Эггертом о событиях 1993 года — Константин считал, что Ельцин тогда был прав, я настаивал, что нет, но сам этот спор произвел на меня очень неожиданное впечатление. Я посмотрел на нас, спорящих, со стороны и увидел вдруг, что мы оба находимся в такой неестественной пустоте — неважно, кто прав, важно то, что ни за мной, ни за Эггертом, нет ни полноценной общественной науки, которая изучала бы именно этот, ключевой для постсоветской России исторический эпизод, ни корпуса книг о тех событиях, ни кино, которое заслуживало бы внимания, ни каких-то общепонятных и общеизвестных образов, кроме подзабытой телетрансляции CNN с горящим Белым домом.

Я написал об этом колонку, и с тех пор история, точнее, наши с ней отношения — главная моя тема. В этом году она вошла в моду, об истории спорят все, и все, как я когда-то, вдруг обнаруживают, что у нашего общества нет вообще никаких общих координат, в которые можно было бы поместить Сталина, Ельцина, князя Владимира и даже Ивана Грозного — все фигуры неоднозначные, спорные, и каждый раз любой исторический вопрос оказывается вопросом веры, о чем теперь довольно откровенно говорит министр Мединский и другие защитники «священных мифов».
У меня тоже есть «священный миф», с которым я борюсь не первый год, и который для многих оказывается святыней, не подлежащей ревизии. Это фигура Бориса Ельцина, которому у нас модно приписывать исторические заслуги Михаила Горбачева (демократия, свобода слова, парламентаризм, свобода религии и т.п.), а я Горбачева стараюсь защищать, Ельцина же считаю отцом российского авторитаризма — Владимир Путин не более чем его преемник и ученик, пусть и более преуспевший, но он и царствует дольше.

В этом году у меня появились неожиданные союзники в борьбе с Ельциным — прежде всего это Никита Михалков, который сам по себе фигура неоднозначная, но благодаря ему спор о Ельцине вновь стал актуальным и, я надеюсь, будет продолжаться еще долго.

Еще одна важная для меня тема — отношения гражданина и государства в современной России. Мне не нравится, когда люди, недовольные властью, начинают делать вид, что власть в России зависит от них — они называют себя избирателями, налогоплательщиками, как-то еще, и это такая опасная иллюзия, потому что на самом-то деле даже слово «гражданин» применительно к России нуждается во многих оговорках — корректнее говорить о подданных или о населении, потому что власть давно превратилась в самостоятельную сущность, изолированную от народа и никак от него не зависящую.

Это важно иметь в виду и в тех случаях, когда нам, гражданам России, предлагают разделить ответственность за действия власти, которая никогда не спрашивает нас, согласны ли мы с ней, и когда оппозиция зачем-то хочет сделать вид, что выборы в современной России имеют какое-то значение. По поводу выборов с нашими оппозиционерами я свое отспорил еще в 2015 году, когда они зачем-то выдвигались в региональные законодательные собрания и, конечно, проиграли (а разве можно выиграть у власти, играя по ее правилам?). В 2016-м я уже без эмоций наблюдал, как либеральные партии повторяют ту же ошибку на федеральных выборах — все, что я хотел сказать по этому поводу, я сказал раньше.

Не менее острой и важной мне кажется тема национального устройства России и политического национализма в публичном поле — положение вещей, сложившееся в постсоветской России, кажется мне потенциально опасным. Государство декларирует принципы «многонациональной страны», но в действительности внутри Российской Федерации есть несколько жестких этнократий — Чечня, Татарстан, Якутия и так далее, — и на практике вся «многонациональность» сводится к искусственному подавлению русского национализма, который фактически маргинализирован и лишен какого бы то ни было политического представительства.

В этом году, как и раньше, было много поводов убедиться, что национальные республики — это мина замедленного действия. Показательный скандал этой осени — телеканал «Звезда» снял фильм об осетино-ингушском противостоянии 1992 года, в фильме показали интервью главы Ингушетии Юнус-бека Евкурова, а осетинских комментаторов там не было, в результате власти Северной Осетии выступили с очень резкими заявлениями, телеканал был вынужден извиниться и уволить редакторов, готовивших тот фильм — мы еще раз увидели, что в отношениях между формально одинаковыми россиянами существуют факторы, по болезненности не уступающие нагорно-карабахской проблеме.

А чего стоит Чечня, о которой у нас давно принято говорить как о чужой и очень опасной стране. Неудивительно, что в этом году национальным вопросом озаботилась и федеральная власть. В путинскую идею «закона о российской нации» я не верю, но она, по крайней мере, показывает, что и Путин понимает, что нынешняя концепция «многонациональности» никуда не годится.

Наконец, полицейский вопрос — я стараюсь писать о нем уже много лет, и мне кажется, что это давно уже не проблема институтов, а злая и смертельно опасная для человека стихия, от трагического соприкосновения с которой не застрахован ни один человек в России. Два года назад я написал о «русской эболе» — эпидемии необъяснимых смертей в полицейских участках. В этом году у меня вышла повесть «Приморские партизаны», в которой есть такой эпизод, придуманный мной по мотивам трагедии в казанском ОВД «Дальний» — человек, изнасилованный полицейскими, выжил, выступает по «Дождю», хочет жаловаться, судиться, но обществу на него наплевать, и полиция остается такой же опасной, как была.
Совсем недавно эта выдумка превратилась в реальность из новостей — человек, похищенный и изнасилованный полицейскими Анапы, действительно выжил и действительно жалуется, он давал интервью «Медиазоне», но его трагедия не стала общенациональной сенсацией — к тому, что полиции стоит бояться, у нас все привыкли, и в чем же здесь новость? Еще один сюжет из моей повести — подростки, заигравшиеся в киногероев и погибшие в оцепленном полицией доме, официальная версия — самоубийство. Когда я следил за новостями из Пскова, когда парень и девушка в прямом интернет-эфире прощались с жизнью, у меня было очень странное чувство — я ведь об этом уже писал.

«Я уже писал об этом», — да, к сожалению, так выглядит моя самая частая реакция на события в России. Я вздыхаю, даю в соцсетях ссылку на свой старый текст и сажусь писать новый. Мне еще не надоело, мне еще нравится это занятие, но чего я действительно хочу — чтобы очередной темой для моей колонки стала какая-нибудь хорошая новость, о которой я еще никогда не писал. Конец войны, освобождение политзаключенных, реальная, а не фальшивая полицейская реформа, свободные выборы — да что угодно, что можно было бы назвать победой добра. Я верю в добро, и если мне чаще приходится в своих текстах описывать зло, то это не мой сознательный выбор, а такая обидная несправедливость, жертвы которой — все мы. Я надеюсь, добро когда-нибудь победит.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *